Портрет художника Кульченко. Автор: Тимофей Теряев. Холст, масло, 100 х 130. 1990 год

Валерий Кульченко. Конюх повесился. Острова памяти. Часть 34

IMG_0251
Портрет художника Кульченко. Автор: Тимофей Теряев. Холст, масло, 100 х 130. 1990 год

1989 год. Пришло время и «Капелла» спустилась на донскую землю в виде повести «Пастушья звезда» калачевского писателя Бориса Екимова, опубликованной в «Роман газете» N24 миллионным тиражом.
Сюжет разворачивается в Калаче-на-Дону и его окрестностях.
«Посёлок был невеликий. Назывался он нынче городом, но, как и в прежние времена, люди строились и жили в своих домах…» — так начиналась повесть.
Проза Бориса Петровича стала популярной среди ростовских художников, людей определённого круга, приехавших из пыльных станиц и хуторов учиться в РХУ имени М.Б.Грекова и окончивших пятилетний курс в 80-ых годах прошлого столетия.
Потомственный казак Костя Коляда, родом из хутора Метелёво Азовского района.
Поджарый, быстрый, пронзительный взгляд серых глаз. Кучери тёмных волос. Бородка, усы. Подвижный, лёгкий на подъём, говорит громко, а когда торопится, то взахлёб.
Моментально вступает в спор, но всегда остаётся при своём мнении.
Он с восхищением зачитывал до дыр страницы «Пастушьей звезды».

Узнав, что я родом из Калача-на-Дону, и знаком с Екимовым, при встречах со мной неизменно восторженно делился своими впечатлениями о прочитанном.

«Ты понимаешь? Книга пропитана запахом вечерней степи, полыни, кизяками.

Стрекочут кузнечики. Дымок костерка возле кашары стелется над сумерками донских балок и речных заводей» — втолковывал Коляда, вцепившись в пуговицу моей рубашки и пытаясь оторвать её.

Тут же, остановившись возле моей картины «Степной колодец», где цебарка, подвешенная на длинном шесте к коромыслу журавля, раскачивается на ветру, Костя озвучивал действо: «Дзинь! Дзинь! Дзинь!», плавно отбивая ритм правой рукой.

После этого обзывал меня «классиком» и быстро удалялся с «Роман-газетой» под мышкой.

Однажды Коляда появился у меня в мастерской на Университетском 111/113 и объявил: «Я решил заняться живописью!»

По секрету скульптор Костя, можно сказать, «открыл душу» живописцу: ему не даёт покоя один сюжет, которые невозможно претворить ни в бронзе, ни в камне, ни в глине. «Только живопись!» — восклицал Коляда.

И продолжал развивать волнующую тему: «Только красками возможно передать то душевное состояние, которое возникает при воспоминании о детстве, об отце-колхозном конюхе, о хуторе, о лошадях, о том как с ребятами уходили в «ночное».

Я выделил Косте грунтованный картон 100х70,  кое-какие тюбики из моих запасов, рассказал чем и как разводить масляные краски, и показал «азы» живописи.

Но на этом мы не расстались. Коляда присел к столу, поставил бутылку вина, задумался и чувством прочитал популярный стих поэта Анатолия Передреева: «Околица, моя родная, что случилось?

Окраина, куда нас занесло?

И города из нас не получилось,

И навсегда утрачено село».

После этого, чтец напустил на себя сумрачный вид и трагически произнёс: «Потемнел Батюшка-Дон! Почернел!» и, размышляя о дальнейшей судьбе степного края, отметил наплыв кавказцев на заброшенные хутора и земли, заселённые овцеводческими фермами — кашарами.

На одной из таких точек и разворачивалось действие повести «Пастушья звезда». Недалеко от Мало-Голубой — «Фомин колодец» — родник бьёт ключом из каменистой боковины балки и журчит, упруго стекая, прозрачной ледяной струёй, вниз по теклине буерака, играя солнечными бликами, теряется в зарослях камыша.

Отсюда, с высоты прибрежных бугров, открывается захватывающий вид на долину Большой Донской излучины. Простор ошеломляющий! Орлан-белохвост парит в солнечной выси, обозревая необозримое, недоступное человеческому глазу.

Однажды, совершив поездку в эти места с Екимовым, я стал каждое лето приезжать сюда на этюды, жить в палатке на берегу великой реки, где голубинские пески, омываются волнами, готовить на костре уху, заваривать пахучим чабрецом чай, и тихо сидеть, взирая на долгий, полыхающий всеми цветами радуги, пожар заката.

Одинокие, разлапистые сосны среди песчаных дюн, источали смолянистых дух стволов и хвои, нагретых дневным светилом. Вербы, серебристые тополя, заросли чернотала живописно оживляли пустынный, обрывистый берег.

Это повторялось из сезона в сезон, начиная с середины 70-ых годов ХХ столетия.

Вот и на сей раз, ранним утром мы с Таней садились на «Метеор» рейсом Ростов-Калач и отправлялись  вверх по водной артерии. И путешествие длилось целый летний день!

Старочеркасск, Пухляковская, Константиновка (тогда там ещё не было гидроузла, на пристани стоял дебаркадер), Романовская, где нас встречал 15-й шлюз Волго-Дона, увенчанный бронзовыми казаками на лошадях, с шашками в воздетых руках.

Затем ещё один шлюз, 14-й. В общей сложности, «Метеор» поднимался на 30 метров вверх в шлюзовых камерах. После этого — остановка в Волгодонске на 40 минут — здесь метеоритная команда обедала в местном кафе, а пассажиры праздно гуляли по причалу, обозревая сталинскую архитектуру уже морского вокзала.

Дул резвый, дышащий свежестью большой воды, ветер, пахло водорослями. Впереди — просторы Цимлянского рукотворного моря — это будоражило, возбуждало — всё-таки очень похоже на настоящий приключения!

С этого момента чайки неизменно сопровождали наше судно в прибрежной зоне.

Валерий Кульченко. "Донской мотив. Крутой берег". Из серии "Время золотых холмов". Х.,М. 50х70, 1972 г.

Валерий Кульченко. «Донской мотив. Крутой берег». Из серии «Время золотых холмов». Х.,М. 50х70, 1972 г.

Продолжение