Архив метки: Переславль-Залесский

АЛЕКСАНДРА ТОКАРЕВА. ПАМЯТИ ОТЦА. ЧАСТЬ 15

Искусствовед Александр Павлович Токарев. Начало

Пока шли, небольшой ветерок, набегая, поднимал над колышущимся золотом хлеба легкую, белесую дымку. Это зреющие колосья пшеницы, терлись и стукались друг о друга, выбивая пахнущий влагой не созревших зерен туман.

Синева июльского неба, быстро — быстро бегущие по нему белые с серыми брюшками кучевые облака, торопящиеся от одного края горизонта к другому, ярко синие и бледно лиловые васильки и нежные, полупрозрачные восковые чашечки колокольчиков, заплетенные в примятые вдоль тропинки стебли пшеницы…

Венецианов, Васнецов, Нестеров и так любимый отцом Федор Васильев — все это оттуда из полей, лесов, неба, воздуха, цветов, тропинок в полях, среди зреющей под высоким солнцем средней полосы пшеницы. Оттуда же и весь колорит русской иконописи…

Средняя полоса… С р е д н я я …

Лес начался сразу, без предисловий. Русский лес. Ни полян, ни просек. Едва-едва ощутимая под ногами тропинка, в первые же минуты, исчезла под мягким, толстым слоем опавшей хвои, скрылась за папоротниками, за огромными поваленными стволами в серо-зелёных лишайниках.

И если поле,- это бесконечное пространство, наполненное солнцем, воздухом и растущим хлебом, то лес, это сумеречный храм русской природы, это растительная готика ее.

Это те матричные коды, которые живут глубоко-глубоко в подсознании со времён детства, когда тебе читали про Алёнушку и Иван-царевича на сером волке, про Морозко и про злую мачеху.

Виктор Михайлович Васнецов ничего не выдумал и не преувеличил в своих полотнах. Он, с удивительной степенью дословности и скрупулёзности просто перенес на холст все тайны русского леса. Все так: и глухие буреломы, и лишайники, и бесконечные переплетения мелких ветвей в нижних ярусах огромных хвойников, сумрак и сырость внизу, куда солнечный свет просто не доходит.

Заблудиться в русском лесу можно в первые же пять минут, потому что крошечный просвет неба, потерян где-то бесконечно высоко в кронах вековых елей, и направление определить просто невозможно, и что толку от приметы, что мох и лишайники растут всегда с северной стороны стволов, кругом одни стволы и существуют — справа, слева, впереди и сзади везде только они одни.

Сыро, прохладно, а комаров и гнуса – видимо-невидимо.

-Уу, совсем мы в сказочку попали – шепнул кто-то из ребят.

-И причем, не в самую светлую – добавил другой.

-Слушайте, а почему у меня в голове слово «сгинуть» все время вертится, не знаете?

-А пора бы тебе, милый, догадаться — съёрничал кто-то.…

Наши мальчики первые минут пятнадцать еще изображали «пофигизм» и бесстрашие, отплевываясь от лезущих прямо в рот комаров, и кляня их на чем свет стоит, а мы с девчонками как- то сразу, немного скукожились и притихли.

Отец строгим голосом предупредил нас: 

-Не теряемся ни в коем случае, далеко друг от друга не отходим,- только в пределах видимости, и аукаемся, как можно громче! Грибы собирайте все, кроме мухоморов, но не вздумайте пробовать или откусывать, потом все свалим в одну кучу, и я её лично переберу. Мальчики собирают дрова для костра, — девочки грибы.

Сбор грибов в этом сыром, темном лесу на границе Московской и Ярославской областей резко отличался от того, к которому мы привыкли в светлых и редких лесополосах южнорусских степей. Там, если что-то беленькое, — то это, конечно, шампиньон или на худой конец, сине-ножка. А здесь, они все абсолютно разные и поди отличи опенок это, лисичка или вообще поганка.

Грибы мы собирали недолго, просто потому, что их вокруг было море. И искать их особенно не нужно. Поворачиваешься, видишь какой-нибудь пенек или ствол поваленный, и аккуратно снимаешь с него большую кучу опят.

Царственно и немного картинно стоит, отдельно ото всех, белый гриб.

Лисички, польский гриб с красивой малиновой шляпкой и еще два –три вида, название которых мы так и не запомнили.

И. конечно, горели немыслимой красотой в темноте леса фантастические мухоморы с яркими остроугольными шляпками, усыпанными белыми точками и с кружевной манжетой на длинной белой ножке.

Непрерывно аукаясь, мы быстро набрали полные корзины грибов и пошли к костру, видневшемуся в просветах стволов. Едкий, густой, сизо-черный дым, клубясь, валил от непросохшего ельника, собранного мальчишками и подброшенного, пока отец не уследил, в небольшой костер. От него першило в горле и до слез разъедало глаза, но все-таки, эта дымовая ванна ненадолго избавляла от другой напасти,- от невыносимого гнуса неотвязно и беспощадно преследовавшего нас. Девчонки кашляли от дыма, размазывая по опухшим от комариных укусов щекам черные дорожки смешанных с тушью слез.

В ведре над костром, издавая густой грибной дух, булькало варево из картошки, сала, грибов и пшеничной крупы. Отец помешивал его длинной свежеструганной палкой, а густую накипь, из упавших в суп комаров, аккуратно снимал ложкой, и отбрасывал в сторону.

Зацепив ложкой из ведра, с удовольствием пробовал, дуя на это обжигающе-горячее, и тут же отворачивался, чтобы коротким быстрым жестом стряхнуть запутавшихся в бороде комаров…

Почему моя память хранит эту сцену, запах полусырых горящих хвойников, смешанный с запахом грибов, нас,  стоящих вокруг небольшого костра? Мы, стоим, не присаживаясь… Почему?

Морщась, залпом, выпиваем с девчонками, по полстакана водки, под улюлюканье и одобрительные возгласы мальчишек.

Хлебаем из простых фаянсовых, Зазнобинских тарелок грибное, горячее варево, заедаем, чтоб совсем не обжечься, хлебом…

Отец, доедает уже вторую тарелку, вытирает рукой бороду, и неожиданно поднимает лицо к небу, которое еле виднеется за высокими, темными елями…

Потом, словно вернувшись откуда-то, обводит нас глазами и неожиданно усмехнувшись шутит, глядя на циферблат наручных часов:

-Ох ты, времечко-то уже — половина пятого, не успеваем мы на обратный автобус, а еще Владимиру Николаевичу посуду занести надо…Придется, наверное, здесь заночевать…

Девочки, не почувствовав юмора, одновременно вскидываются на него с ужасом и визгом:

-Нет, Александр Павлович, ни за что!

-Испугались, городские дети,- смеется отец, который чувствовал себя в лесу настолько органично и непринужденно, что даже на комаров не обращал внимания,-

Тогда бегом посуду отмывать, вон там метрах в двадцати ручей, ребята вас проводят, склон там скользкий…

В ледяном ручье, опухшими красными руками мы лихорадочно оттираем прибрежным песком закопченное ведро и жирный налет с тарелок.

Нас уже ничто не пугает и не останавливает, даже вконец озверевшие комары. В голове только одна мысль:

-Выбраться, поскорее выбраться из леса, пусть сказочного, волшебного, русского, но все-таки страшного. Слишком беспощаден он в своем величие и в своем вековом равнодушии к нам, маленьким.

И пусть «Палыч», повеселевший от двух тарелок горячего супа и «ста грамм», смеется над нами и, шутя, обзывается:

— Дети мои жалкие, дети мои городские, убогонькие…Все здесь? Никто не потерялся? Костер хорошо потушили? Проверьте еще раз, Честников или Газаев, чтоб углей не оставалось, только зола…

-Считаемся по одному, и идем за мной, не отставая, я вас выведу, смеется – на путь истинный.

И вывел. В вечереющее поле.

АЛЕКСАНДРА ТОКАРЕВА. ПАМЯТИ ОТЦА. Часть 14

Начало

— Вот я вас свожу еще к Зазнобину Владимиру Николаевичу, и, если удастся, то и в лес за грибами прогуляемся — в один из дней пообещал отец. И обещание свое выполнил.

Фото выставки мастера Зазнобина. Фото из архивов Горицкого музея г.Переяславля-Залесского.

До деревни Горки мы добрались на раздолбанном старом ЗИЛовском автобусе, и легко нашли дом Владимира Николаевича, — отец бывал у него почти каждый свой приезд в Переславль. Мы постучались в калитку, с нетерпением ожидая увидеть за забором, то «чудо» и ту «сказку», о которых отец так много и так восторженно нам рассказывал.

Но за зеленым забором нас ждал почти пустой двор и, — сильное разочарование.

Дело в том, что накануне, дня за два до нас, к Зазнобину приехали москвичи — «киношники» и скупили у него практически все.

Фото выставки мастера Зазнобина. Фото из архивов Горицкого музея г.Переяславля-Залесского.

До открытия Олимпиады-80 оставалось меньше недели, и это было совсем не удивительно. Конечно же, весь киношный мир Москвы искал эксклюзивные подарки гостям «оттуда», готовым вот–вот хлынуть в олимпийскую Москву.

Поохав и поахав:

— Ну надо же, ну, почему нам так не повезло… Ну, всего бы денька на два раньше, и тогда бы…

Отец, и это невозможно было не заметить, сильно огорчился, — все его надежды «показать» нам Зазнобина и предвкушения приобрести что-то для коллекции — неожиданно рухнули.

Впрочем, во дворе оставалось две-три работы Владимира Николаевича, которые по каким-то причинам, киношники не купили. Среди них довольно большой, можно даже сказать огромный для Зазнобина, почти метровый, ну может чуть меньше, медведь.

В трактовке формы — очарование наивного ее понимания, не искушенное профессией и не иссушенное штампами и от того очень цельное. Мы задумчиво и немного обалдело постояли рядом с этим Мишей, посреди просторного чисто выметенного двора.

Ни к селу, ни к городу вспомнился символ грядущей Олимпиады олимпийский Мишка, и, хотя сравнения были мало уместны, но все же, напрашиваясь, они лезли в голову. Тогда, все связанное с олимпийской символикой муссировалось в прессе и неслось из всех радиоточек.

Зазнобинский же медведь был явно великоват, слегка скован, немного нелеп и как –то даже беззащитен.

-Медведь-шатун, — тихонько обозвал его кто-то из пацанов. Выкрашен он был коричневато-розовой краской для пола, а вертикально прорезанные стамеской черточки, густо усыпавшие всю его медвежью шкуру – шерсть, еще больше повышали градус «наива».

Его делал по сути большой ребенок, и не важно, что этому ребенку слегка за 60. Жизнь не испортила, не выпачкала его душу. Душа эта осталась первозданно доброй и оттого такой доверчивой к миру. И все же, к удачам мастера его явно нельзя было отнести. В своей детскости он вызывал щемящее и тоскливое чувство незащищенности и от этого какой-то тревоги.

Мы с умным видом смущенно молчали. Отец спросил:

-Владимир Николаевич, а медведя-то под заказ делали или как?

-По́д заказ, пóд заказ, Александр Павло́вич,- Зазнобин слегка окал, как все переславцы, и от этого оканья отчество отца- Павлович, с ударением на «о», звучало, как — то необычно торжественно, и вообще из отчества превращалось в какую-то, почти белорусскую фамилию.

-А что же не взяли –то его москвичи? Не понравился он им?

-Так, по́нравился вроде, — Зазнобин опять сделал ударение на о в «понравился».

-Бо́льшой слишком, говорят. Не увезем его никак.

-Как вот они окают, когда из гласных одни «а»? –задумчиво и тихо спросил кто- то из наших за спиной.

-Яро́славская губерния, о́днако, — тоже «окая» и дразнясь ответил кто- то.

— Хочу ребятам показать русский лес, а заодно и грибов, если повезёт, насобираем,-сказал отец и попросил у Зазнобина ведро, несколько глубоких тарелок, пару ножей и столовые ложки. Хозяин вынес все это нам. Вел он себя сдержанно и с достоинством, но чувствовалось, что он, несмотря на большое расположение к отцу и выказываемое неторопливое уважение, все же, предпочел бы поскорее остаться один, не отвлекаясь на гостей, задающих глупые в общем-то вопросы.

Мы еще немного скинулись, и купили у него пол ведра картошки и небольшой кусок сала, аккуратно завернутый в белую тряпочку. Хозяин дал нам «напрокат» две плетеные из липы корзины для грибов, простое оцинкованное ведро и топор. Буханку хлеба, пачку каменной соли, немного крупы и поллитровку «беленькой» мы купили в местном сельпо. И через поле пошли к видневшемуся невдалеке лесу.

Продолжение

В этой публикации использованы фотографии, любезно предоставленные сотрудниками  Горицкого музея г.Переяславля-Залесского  и архивов Александра Павловича Токарева.

Главный хранитель Аратова Наталья Владимировна
«Переславль-Залесский Историко Архитектурный и Художественный музей-заповедник» откликнулась на просьбу о фото: «Высылаю фотографии с персональной выставки Зазнобина, которая проходила в нашем музее в 1981 году.

К сожалению многие экспонаты, представленные на этой выставке не в нашей коллекции.

На фотографиях: автор с супругой, супруга автора, дом где жил и трудился автор, пригласительный билет на выставку, сотрудники музея с автором в день открытия выставки».


Фото выставки мастера Зазнобина. Фото из архивов Горицкого музея г.Переяславля-Залесского.

А это фото постоянно действующей экспозиции скульптур Зазнобина в наше время.
экспозиция скульптур Зазнобина

Александра Токарева. Взглянуть на иконостас и убранство. Памяти отца. Часть 11

Полотенца (или рушники?) из собрания  Александра Токарева. Фотографирровал  Миша Малышев.Начало

Ранним-ранним, бледно-розовым утром, в воскресенье, мы вдвоем с отцом идем по Переславлю — городские валы и Красная площадь остались за спиной, переходим мост, направо убегает Трубеж, прячась за склонившимися к воде деревьями…Чуть дальше-темно-красные корпуса Переславской кружевной фабрики-середина 19 века, неделю назад отец водил нас туда на экскурсию в музей кружева.

Общежитие со спящими студентами осталось далеко на другом краю города, — поэтому топаем пешком — рейсовый автобус то ли еще не вышел на маршрут, то ли мы его пропустили.

Мы идем на базар, на тот знаменитый базар — «толкучку», как его тогда называли, где вперемежку с приезжими московскими спекулянтами-«шмоточниками» стоят длинные ряды переславских старушек, с выложенными прямо на земле, на клеенках и газетах лоскутными ковриками, плетенными вручную половичками, вышитыми полотенцами, подзорами и «верхами» (лоскутная заготовка для верха одеяла) тогда еще никому не нужными шедеврами народного творчества.

По дороге небольшая, довольно поздней постройки, церковь, скорее всего, начала или середины 19-го века.

— Давай заглянем на пару минут, раз уж мимо идем. Взглянем на иконостас и на внутреннее убранство, — предложил отец.

Мы входим и — застываем…

Голоса, не имеющие земного пола, поют заутреннюю.

Переславские старушки прихожанки — их было на той утренней службе человек семь-восемь, ну и мы с отцом, «случайно» зашедшие «взглянуть на иконостас и убранство».

В этих чуть дребезжащих голосах, очищенных перед скорым уходом от всех страстей, была ничего не просящая для себя радость.

Без скорбей и упований. Чистая.

Да и о чем из земного можно просить, когда завтра тебя просто не будет?

От этой высоты знобило.

Настолько, что нельзя было просто так стоять и слушать, надо было либо оставаться с ними в этой радости до конца, либо уходить. Гармония их, уже плохо связанных с землей голосов, ощущалась до легкой физической дрожи и вместе с потоком слабых солнечных лучей шла вверх к барабану, а затем, к куполу маленькой церквушки…

Сколько мы простояли – не помню, помню только, что, очнувшись и тихонько перекрестившись, мы, бочком, вышли на улицу.

До самого базара шли молча…

Продолжение

Александра Токарева. Логические линейки трехмерного мира не работают. Памяти папы. Часть 10

Александр Токарев на выставке в РХУ имени Грекова

Начало

Пространство души не детерминировано, там, возможно, все и время петляет, как хочет — то сжимаясь, то растягиваясь, то проваливаясь, то прорываясь из прошлого в будущее и наоборот. И все логические линейки трехмерного мира здесь не работают.

Одни эпизоды память высвечивает ярким лучом так, что видны мельчайшие детали и даже запахи, записанные на подкорке и, казалось, навсегда погребенные в прошлом, всплывают из глубины.

Другие же, так страстно желаемые быть поднятыми на поверхность «сегодня», так и остаются в глубине, придавленные темными слоями ушедших дней. И, как заезженная пластинка, в голове вертится речевой оборот: до поры до времени, до поры до времени, до поры, до времени…До поры… Крутится, как связка ключей, собранных на кольцо, надетое на указательный палец.

С утра — этюды — свободное время. Кто-то, с честностью школьника, встав пораньше и захватив кусок загрунтованного картона, идет на этюды. Кто-то «дрыхнет» в общаге до полудня, отсыпаясь после «вчерашнего» и оправдывая себя сладкими надеждами, что еще успеет и что «вообще, вечернее освещение намного выигрышнее утреннего».

Раз в три-четыре дня, как правило, около полудня, или чуть позже, отец собирал всех и вел нас на «экскурсию» по Переславлю.

Валерий Кульченко.Никитский монастырь. Переяславль-Залесский. 20 х40. 1975 год

Рисунок Валерия Кульченко

Городские валы. Река Трубеж. Не важно кто нажимает на кнопку, но фотовспышка срабатывает и один за одним всплывают эпизоды: Даниловский монастырь.

Церковь в чистом поле. Фото: Елена Солодовникова (Фотобанк Лори)

Мы стоим перед невысокой кованой дверью, ведущей в один из притворов небольшой церкви, греемся на солнышке, ждем главного архитектора Переславля. Отец, хорошо с ним знакомый по даче Кардовского, накануне договорился о встрече.

Читаем полустертую табличку про памятник архитектуры 16-го века, который «охраняется государством».

Архитектор должен прийти и открыть дверь на которой висит ржавый амбарный замок.

Там, внутри, фрески о которых накануне рассказывал отец. Предположительно — Андрей Рублев и Даниил Черный.

После долгого ожидания появляется небольшого роста и среднего сложения человек лет пятидесяти, в светлой рубашке, с приятными правильными чертами лица. Зовут его Иван Борисович Пуришев. Знакомимся, представляемся и, наконец, он личным ключом отпирает замок.

Входим внутрь.

Полустертые фрески. Облупившиеся, осыпавшиеся «силуэты- призраки» святых. На уровне ликов и глаз -живописный слой утрачен до штукатурки.

Иван Борисович рассказывает:

— В начале 30-х здесь был расквартирован полк, и на учебных стрельбах солдатам давали приказ целиться в лики и стрелять по глазам…

Противное воркование голубей, характерный звук хлопающих крыльев в барабане под куполом, в перекрестье солнечных лучей. Голубями загажено все…

Дыхание душ. Многих душ, ушедших душ.

«…И скоро в старый хлев ты будешь загнан

Народ не уважающий святынь…»

Эти строки Зинаиды Гиппиус, отец впервые прочитал нам там.

Ощущение зоны. Как вышедший годом раньше «Сталкер» Тарковского, ставший откровением для поколения 70-ых, где в главной роли волею судьбы гениальный ростовчанин Александр Кайдановский. Зона разрушения. Длиною в семь десятков лет. Немного для мировой истории, но много для одной страны и для одного народа…

В противоположном от нас углу — огромная куча мусора.

Предлагаем убрать; сбегать в ближайший сельмаг за вениками и лопатами.

— Нельзя.

-Почему?

-Чтобы это сделать надо сначала получить разрешение на каждого в отдельности участника, вдруг кто-то из «вас» нарушит целостность охраняемого государством памятника архитектуры,- с горькой иронией отвечает Иван Борисович.

Выходим из храма на солнечный свет со странно-саднящим чувством оплеванной высоты.

Продолжение

 

АЛЕКСАНДРА ТОКАРЕВА. ПАМЯТИ ОТЦА. Часть 13

Ростовский искусствовед Александр Павлович Токарев со тудентами училища имени Грекова на практике в Переславле. 1980

Начало

Эта фотография была сделана тогда же, часа через пол, после описываемых событий.

Слева направо стоят: Вадик (бойфренд Оли), Лена -2 (так мы ее называли, скромная, тихая, малоприметная девушка), отец, держит меня под руку, я уже слегка пришедшая в себя, в Ленкином джинсовом пальто, которое на мне — «платье», Ленка-«хохлушечка», как ее называл отец, за веселость, быструю речь, неиссякаемую женственность и некоторую гламурность, Гофман (все звали его по фамилии), поэтому и имя не могу вспомнить, (с остальными с точностью до наоборот — помню имена, а не фамилии), Оля, Юра Честников

и Юзеир Газаев. Кто стоит за камерой и снимает нас? Может это был Рафаэль Лукьянов?

Или мы просто дали отцовский ФЭД кому –то из проходивших мимо, и он нажал на кнопку?

Если кто-нибудь из той далекой поездки откликнется или, хотя бы, уточнит имена и фамилии стоящих перед входом в музей Горицкого, буду бесконечно благодарна.

А уж если хотя бы два слова вспомнят об отце…

В Переславле-Залесском. Это фото сделал Александр Токарев

В Переславле-Залесском. Это фото сделал Александр Токарев

Мы купили билеты и прошли внутрь. Кроме нас, посетителей почти не было. В залах, залитых послеполуденным июльским солнцем стояла тишина, изредка нарушаемая звуками наших осторожных шагов.

Врата. Фото: Галина Лукас. Сайт- galina-lukas.ru

В отделе иконописи отец много рассказывал о сюжетах, об образах, канонах письма, пришедших из Византии, уточнял какие –то детали, поясняя:

— Обращайте внимание, где византийская традиция сохраняется не тронутой, а где влияние местных живописных школ прорастает сквозь нее, внося свое понимание и местный колорит.

Фото: Галина Лукас. Сайт  galina-lukas.ru

Мы останавливаемся почти у каждой иконы, бесконечно восхищаясь то глубиной и трагизмом образа, то тонкостью письма, то изысканностью колорита, то невероятной, летящей графикой драпировок.

Отец, устав говорить, спрашивает:

-Ну что, возникли у вас вопросы после увиденного? Спрашивайте, пока мы здесь… Это не зачет по истории искусств, оценки выставлять не буду…

Мы, раздавленные обилием шедевров, скромно молчим.

Ленка «хохлушечка», неожиданно, а может быть и из вежливости задает вопрос:

Александр Павлович, я вот была недавно в Киеве в соборе Святой Софии, и там мафорий у Богоматери голубой, а почему здесь, почти на всех иконах, он темно вишневый?

-Голубой это цвет небесной чистоты и безграничной веры и, как правило, он использовался иконописцем, когда тот писал образ Богоматери Оранты или Панагии, то есть, те образы где ее фигура изображена во весь рост и она предстоит перед Спасителем, прося его за человечество.

А глубокий темно вишневый — это цвет скорби и крови, здесь он в поясном изображении – Богоматери Одигитрия, — с младенцем на руках, где она еще только предчувствует всю боль и будущую трагедию своего сына. И как этот темно- вишневый до предела обостряет силуэт… «Вырезает» его, отсекая от мягко мерцающего золотого фона…

А золото – на нимбах, или когда оно берется фоном, символизирует так редко достижимое в земной жизни, состояние высокой духовности, которое ничем другим, кроме него и передать невозможно…

Фото: Галина Лукас

«Одигитрия», «Троица», потом —  «Федор Стратилат», затем — «Никола». Фото: Галина Лукас  galina-lukas.ru

Фото: Галина Лукас  galina-lukas.ru

Фото: Галина Лукас  galina-lukas.ru

-А вот, как необычно и даже непривычно для иконописи: ветхозаветные сюжеты — сотворение Евы из ребра Адама, вкушение запретного плода и «Изгнание из рая». На одной доске их сразу три, и сколько здесь обнаженных фигур…Это же совсем не характерно и даже удивительно для нашего представления об иконописи… И тем не менее…

-Какая неожиданная трактовка человеческого тела, смотрите – фигуры Адама и Евы почти везде в профиль, а там, где фронтальное изображение, – их изгнание ангелом из рая, там, где они уже утратили невинность и познали чувство стыда, там не листок фигового дерева, как в европейской живописи, а какая-то то ли драпировка зеленая, то ли веночек из листвы…

-Может это веник такой из веток? — брякнул кто-то из наших мальчиков.

— Все может быть, ведь это писал инок в 17- веке в России, и, скорее всего, он просто никогда не видел ни фигового дерева -инжира, то есть, ни его листьев. А как писать то, чего ты не видел? Только домысливать по-своему…

-Коленные чашечки у них смешные, – больше, чем на тройку по пластической анатомии не «тянут»,- опять съязвил кто-то.

Может быть, для того, чтобы немного снизить накал того пафоса и напряжения, который всегда присутствует при восприятии иконописи. Мы сдержано захихикали, действительно, коленки у Адама и Евы выглядели немного по-детски, и об анатомии речь там не шла.

Христос в темнице. Фото: Галина Лукас. Сайт- galina-lukas.ru

— Зато, они «тянут», как ты выразился, на шедевр, которым мы сейчас с вами любуемся, — неторопливо и как-то грустно ответил отец. -А кто из вас даже сдавших на «пять» пластическую анатомию, способен подарить миру нечто, даже отдаленно похожее на этот уровень? 

То-то же…Это я вам не для назидания, говорю, а так просто — для общего развития…

Хотя, впрочем, и назидание вам не помешало бы, дети мои…

Отец задумчиво посмотрел на нас, словно собирался сказать что-то еще, но в последний момент передумал, развернулся и неторопливо пошел в следующий зал…

Фото: Галина Лукас  galina-lukas.ru

В отделе русской живописи 18-го -20- вв, он долго не мог оторваться от детских портретов семьи Темериных, кисти малоизвестного живописца Календоса.

-Вот, вроде бы ничего особенного и нет здесь, делился он со мной, прилипшей к нему и ходившей за ним хвостом, а все равно, почему –то уходить не хочется…

Ну, казалось бы, что можно добавить после Вешнякова, Рокотова, Боровиковского, с их знаменитыми портретами Сарры Фермор, Александры Струйской и Елизаветы Лопухиной?

По большому счету, — ничего…Он внимательно приблизил лицо, чтобы рассмотреть какую –то деталь на портрете…Столько здесь, наивно — трогательного, невыразимого очарования того времени, столько хрупкой, тонкой лиричности в детских лицах, и все это буквально светится сквозь парадность заказного портрета.

Может быть, потому нас так и привлекает наивность, что она почти всегда рядом с чистотою, неискушенностью?

-Смотри, собачка какая очаровательная, на портрете рядом с мальчиком…

-Да, и лошадка деревянная на соседнем портрете тоже добавляет флера, — поддакнула я.

Мои, уже до предела перегруженные восприятием живописи мозги, способны были отметить, лишь некоторые детали. То, что на всех дворянских детях надеты белые панталоны, только на девочке — они с кружевами, то что девочку зовут Александра, как и меня, и то, что классическая римская ваза на заднем плане портрета этой Александры написана как-то наспех, чуть кривовато…

Возможно, мастер заканчивал второпях, а может быть, вообще, дописывал ученик?

Фото из архива Александры Токаревой

На обороте билета — запись, сделанная рукой Александра Павловича Токарева: «Государю моему радости,  царю Петру Алексеевичу.

Здравствуйте, свет мой, на множество лет! Просим милости, пожалуй, государь, буди к нам из Переславля не замешкав. А при милости матушкиной жива. Женишка твоя Дунька челом бьёт».

На этом сайте  www.liveinternet.ru полный текст письма.
Скорее всего, папа выписал это в музее Горицкого,
из документов экспонировавшихся там.
Эта же цитата дублируется в его дневнике…
Дата 12.07.1976 г. 

Подпись: «Поразило письмо жены Петра 1 Евдокии» . Дальше текст, который я привела выше, а внизу приписано:
«Что ни слово — то бабья тоска и поэзия…»

Мы вышли из музея. Отец, глядя на наши лица, улыбнулся и сказал:

-Да, дети мои, искусством нельзя «обжираться», нельзя мешать все в одну кучу, это просто не перевариться и вместо пользы, — вред один… а мы с вами, как варвары за один «заход» сразу все, начиная от древнерусской иконописи и заканчивая Коровиным, Машковым и Бенуа.

-Все равно что первое, второе и третье, свалить в одну тарелку, и пытаться это проглотить…

-Вот я сам, каждый свой приезд в Переславль, обязательно прихожу сюда и каждый раз, даю себе слово, что сегодня буду смотреть только иконопись и ничего больше, чтобы не мешать, впечатления, ощущения и, конечно, за редким исключением, этот зарок самому себе не выполняю…Потому что удержаться невозможно…

И после паузы добавил:

-Ну что, кто совсем устал, — те свободны – кому там в город, или в общежитие, а тех, кто еще способен что – то выдержать приглашаю со мной прогуляться по монастырской стене, там с обходных галерей открывается потрясающий вид на Плещеево озеро и на город.

И мы пошли. Почти все…

Продолжение

Александра Токарева. Памяти отца. Часть 12

Ансамбль Успенского Горицкого монастыря в Переславле-Залесском.

Ансамбль Успенского Горицкого монастыря в Переславле-Залесском. Фото сайта https://tonkosti.ru

Начало

Монастыри Переславля: Даниловский, Федоровский, Никитский и, конечно, Горицкий.

Расположенный на высоком южном берегу Плещеева озера, окруженный мощными белыми стенами, с внутренней стороны которых бегут бесконечные, крытые выцветшим от дождей деревом обходные галереи, с его изящной звонницей и, конечно, с его изысканным тонким силуэтом собора Успения Пресвятой Богородицы.

 

На территории монастыря, в стенах бывшего духовного училища, находится постоянно действующая экспозиция одного из лучших провинциальных музеев России с изумительной коллекцией шедевров русской иконописи, деревянной скульптуры, живописи и декоративно- прикладного искусства.

 

День, когда мы — студенты-ростовчане — поспитанники Александра Павловича Токарева,  попали туда впервые, запомнился до мельчайших деталей. Ярко светило июльское солнце, но прошедшие накануне ливневые дожди с грозами, оставили громады кучевых облаков на небе и непроходимые лужи на земле. Идем по узкой немощёной улочке, ведущей к музею.

 

Осторожно вышагиваем гуськом, друг за другом, стараясь прижаться поближе к забору и глядя под ноги, чтобы случайно не вступить в грязь. В Переславле она иссини-черная, потому что «чернозем» в прямом смысле слова, а не наши южные суглинки.

Прямо перед нами — огромная лужа, которую обойти ни с какого края невозможно.

Через нее, чтоб хоть как-то перебраться, переброшена пара длинных пружинящих досок.

Нужно сделать несколько точных полу прыжков, и ты «на другом берегу». Ребята, один за одним, выполнили это блестяще. Я тоже, но почему-то, в последний момент нога заскользила и поехала с доски, и я плашмя грохнулась на спину, подняв фонтаны жидкой грязи.

Все произошло в долю секунды, — девчонки взвизгнули, ребята отскочили в разные стороны, уворачиваясь от брызг, а «Палыч» — мой отец — искусствовед и педагог — Александр Павлович Токарев —  уже стоявший довольно далеко, и наблюдавший за «переправой», как-то странно взмахнул рукой и невольно матюгнулся, скорее всего от отчаянья.

Поход в музей был безнадежно испорчен. Я представляла из себя вывалянное в черной грязи чучело, с текущими по лицу дорожками слез. Мысль была одна, побыстрее скрыться ото всех, от испорченного похода в музей, от собственной глупой неуклюжести, быстро-быстро добраться до «общаги», и смыть, смыть с себя всю эту начинающую синеть по мере высыхания грязь. В автобус меня в таком виде, конечно же не пустят, — выход один- пешком через весь город –по краю, переулочками.

Спасла Ленка, — «хохлушечка», как ее называл отец. Кудахтая, причитая и утешая, она потащила меня к ближайшей колонке в конце улицы. К ней присоединились Оля и вторая Лена. Под ледяной водой меня просто-напросто искупали с головой, носовыми платочками оттирая едкую черно-синюю грязь. Из грязного чучела, я превратилась в стучащую от холода зубами, мокрую насквозь, то ли рыбу, то ли лягушку в прилипшем к телу платье из ацетатного шелка.

Поход в музей по- прежнему висел под вопросом. Меня, насквозь мокрую, выбивающую зубами мелкую дробь ни взять с собой, ни бросить никто не решался.

Пока́ еще я высохну, чтобы можно было за кустами не прятаться от редких прохожих. Отец с мальчишками, ждавшие нас невдалеке под деревьями, уже больше получаса, отпускали едкие шуточки по поводу всех «баб» вместе взятых, и меня «жалкой и убогой» в отдельности.

Девчонки возмущались их черствостью, а у меня даже обиды не было, одно смутное чувство вины — из-за меня вся группа уже час здесь торчит, и еще неизвестно чем все кончится.

Но тут Ленка спасла меня во второй раз. Сняв с себя легкое, очень модное по тем временам джинсовое пальто, надетое поверх таких же модных джинсов и ковбойки она сказала:

-Давай, втискивайся, как хочешь, только быстро! Быстро! Переодевайся! Вон,- за кустами можно. Бегом!

— А то Палыч и пацаны точно развернутся сейчас и уйдут без нас в музей. Мужики же, они вообще ждать не умеют.

Ленка — маленькая изящная девушка, ростом метра полтора не больше, а я высокая, метр семьдесят, «цветущая мамзель», как тогда меня дразнил отец.

Когда я, наконец, вышла из-за кустов ее пальто превратилось на мне в сидящее в обтяжку джинсовое платье.

Пацаны, уставшие от ожидания, оглядели меня критически и бросили:

-А что, пошло на пользу…

— С бабами вообще связываться нельзя, — почему –то добавил отец. Я не обиделась.

И вся группа, ускоряя шаг, пошла к Горицкому.

Продолжение

Александра Токарева. Собиратель, а не коллекционер. Часть 9

Экспозиция из собрания Александра Токарева. Фото: Валентин Картавенко www.photographica.ru

Экспозиция из собрания Александра Токарева. Фото: Валентин Картавенко www.photographica.ru 

Начало

Те несколько часов, проведенных на берегу озера, в июле 80-го, казалось, растянулись до бесконечности. Золотой вечер все не заканчивался, все дарил и дарил нам минуты, секунды, часы бесконечной гармонии, покоя и счастья. Множество лучей времени и света сошлись в единый фокус, чтобы подарить нам, сидевшим на берегу озера, это чудо.

Мы пили вино, слушали отца, он много говорил и рассказывал, и от невозможности, от какой – то нереальной красоты происходящего с нами, по краю сознания скользило непрерывное ощущение «дежавю».
Я оставила нашу компанию и побрела по берегу в сторону лодок. Обе были примотаны длинной цепью к деревянному столбу. Весел в уключинах не было. Забравшись в лодку, я уселась на деревянное, нагретое солнцем сидение. То ли переизбытка чувств, то ли от выпитого токайского, хотелось побыть наедине с собой. Лодку мягко и равномерно покачивало.

Вода за бортом была чистой и прозрачной до невидимости, — глаза воспринимали ее только за счет движения небольших, легких волн. От этой неуловимой прозрачности воды и бесконечно меняющейся, бегущей по белому песчаному дну солнечной сетки было ощущение, что лодка парит в воздухе.
Сразу легко и набело родились строчки:
Земля, земля, земля,
До недр, — нет, до магмы
Я чувствую тебя…
Моя легка походка, —
Я светлых чувств отвязанная лодка,
Легко прибитая к вам времени рекой.
Мне нужен лишь покой,
Покой, покой, покой…
И берег близится, —
На волнах солнца сетка,
И дышит дно, как — бы грудная клетка,
Я приближаюсь, чувствую тебя,
Тоскою и песком в уключинах скрипя…

Много позже я поставила это стихотворение первым в своем сборнике «Белое на белом», вышедшем в свет, во многом, благодаря отцу.
Меня не было больше часа.

Оставив лодку, я побрела по мелководью в сторону берега. Пока шла, в память с фотографической точностью, навсегда впечаталась картинка: темнеющий, подсвеченный уже снизу, с линии горизонта, силуэт Горицкого монастыря, последние лучи уходящего солнца, горизонтально скользят по траве.

Несколько человек сидят у воды, и их силуэты уже поплыли в наступающих сумерках.

И вдруг, совсем неожиданно, наверно кто- то поднял руку, говоря очередной тост, и в поднятой руке, на одно мгновенье, вспыхнуло в уходящем луче желтое стекло бокала. Все пазлы сложились в одну картинку, в которой не было случайностей. Ни одной.

Стемнело, от воды потянуло холодком. Ребята, не торопясь стали собираться, убирать остатки еды и пустые бутылки из- под водки и токайского.

Сполоснув в прибрежной воде бокалы – «кубки», как мы их теперь называли, с легкой Олиной руки, мы бережно завернули их в чью- то куртку.

Девчонки вытряхивали из обуви прибрежный песок и натягивали на себя свитера. В средней полосе, даже в июле, по вечерам прохладно.
— Газеты не выбрасывайте, — я потом заберу их себе, почитаю, – сказал отец и пошел к воде мыть руки.
— Как он, интересно, их читать собирается? Они же все мятые – перемятые, и пятна на них от кильки? – недоуменно спросил Честников.
— Тебе сказали не выбрасывать, вот и не выбрасывай.
— Палыч, если надо, и в темноте прочитает, и прочитает даже то, что вообще еще и не написано, — пошутил кто-то.

Продолжение